Чувашский язык относится к булгарской группе тюркской языковой семьи и представляет собой единственно живой язык этой группы.
В чувашском языке выделяют верховой ("окающий") и низовой ("укающий") диалект. На основе последнего сформировался литературный язык. Наиболее ранним был тюркский рунический алфавит, замененный в X-XV вв. арабским, а в 1769-1871 — русской кириллицей, к которой затем добавили специальные знаки.
Прежде чем признать чувашский последним живым наследником булгарских языков, исследователи относили чувашей, лесных жителей, к языческому финно-угорскому миру. Чувашский язык развивался в тесном союзе с другими поволжскими языками — влиял на них и попадал под их влияние. Он сохранил замысловатую родовую терминологию и суффикс для «всех родных и близких», а иностранцу для того, чтобы правильно читать по-чувашски, надо знать русский.
Чувашский язык — единственный живой представитель булгарской ветви, одной из двух крупных ветвей тюркской языковой семьи. Его близкие родственники вымерли еще в Средние века, и остались лишь дальние — все прочие тюркские языки, которые формируют так называемую общетюркскую ветвь. Различия между двумя ветвями тюркской семьи, накопившиеся за две тысячи лет раздельного существования, таковы, что ни с одним другим живым тюркским языком чувашский не является взаимопонятным.
К признанию тюркских корней чувашского языка лингвистическая наука пришла не сразу. Это вызвано не только своеобразием чувашского языка: вероятно, ранних исследователей смущало и то, что сами чуваши как этническая общность не вписывались в бытовавшие стереотипы о тюрках. Чуваши — народ с основополагающим земледельческим компонентом в хозяйстве, в обозримом прошлом населявший скорее лесную зону, а не степи, и не принадлежавший ни к мусульманскому миру, ни к христианскому. Они исповедовали собственную народную религию, схожую с религиями соседей по Среднему Поволжью — марийцев и удмуртов. Из-за этих характерных черт первые этнографы и лингвисты, работавшие в XVIII веке, считали чувашей и чувашский язык частью «лесного» и «языческого» мира финно-угров. Предположение о тюркском происхождении чувашского языка было впервые высказано только в 1828 году немецким востоковедом Юлиусом Клапротом и убедительно доказано в 1841 году в диссертации его соотечественника Вильгельма Шотта.
В 1860-х годах татарский ученый Хусаин Фаизханов сумел прочесть c помощью чувашского несколько эпиграфических текстов с территории Волжской Булгарии — средневекового государства, которое в течение нескольких веков контролировало Волжско-Камский регион. Со временем концепция прямой преемственности чувашского языка по отношению к волжско-булгарскому языку VIII–XIV веков получила общее признание в мировой лингвистике.
Предок чувашского языка оказался оторван от пратюркской общности незадолго до рубежа эр, когда булгары покинули тюркскую прародину в Монголии и Южной Сибири и отправились на запад. Несколькими столетиями позже они добрались до Европы и стали, по всей видимости, первыми тюрками в этой части света. Вся дальнейшая история диалектов булгарской ветви связана уже с Южной и Восточной Европой. В узком смысле булгарские диалекты происходят с территории Великой Болгарии — политического образования, существовавшего в VII веке на Северном Кавказе в бассейне Кубани и в степях Причерноморья. После смерти основателя государства, хана Кубрата, булгары разделились на несколько групп; две из них оставили наиболее яркий след в дальнейшей лингвистической истории Европы.
Одна ветвь булгар переселилась на Дунай и создала здесь Первое болгарское царство. Другая направилась на север и достигла территории Волго-Камья. В X веке здесь появилось независимое государство волжских булгар. Их язык был источником торговых заимствований во многих языках Восточной Европы, включая древнерусский (ковьръ — «ковер», жьнчугъ — «жемчуг»). В 1236 году Волжская Булгария пала под натиском монгольских войск, а вслед за этим почти исчез и волжско-булгарский язык. Значительная часть волжско-булгарского населения была уничтожена в войнах и иных катаклизмах XIII–XIV веков, другая часть перешла на кыпчакский тюркский язык прибывших переселенцев. Однако небольшие группы булгар спаслись в лесных землях Волго-Камья, где они тесно взаимодействовали с местным финно-угорским населением. Именно эти группы стали вскоре известны под именем «чуваши», и с этих пор начинается история собственно чувашского языка.
Чувашский язык — Чăваш чĕлхи
Этнический язык чувашей
Алтайские > Тюркские > Булгарские > Чувашский язык
В 2010 году о владении чувашским заявили 1,04 млн жителей России, в том числе 987,4 тыс. чувашей. В условиях смешанных селений и этнической чересполосицы Волго-Уралья чувашский выучивают и представители соседних народов, хотя в последние десятилетия это происходит все реже. Тем не менее в 2010 году чувашским владели 27,9 тыс. русских, 16,9 тыс. татар и 1,4 тыс. башкир. Больше половины носителей чувашского (683,5 тыс.) живут в Чувашии, но ареал традиционного и компактного расселения чувашей включает также районы Республик Татарстан и Башкортостан, а также Самарской, Ульяновской, Оренбургской, Саратовской и Пензенской областей.
Чувашский — один из крупнейших миноритарных языков России, при этом численность его носителей сокращается стремительно: за восемь лет между предпоследней и последней переписями населения, с 2002 по 2010 год, она уменьшилась на четверть. Недавние социолингвистические исследования подтверждают, что в Чувашии идет очень быстрый и охватывающий все сферы языкового функционирования сдвиг в сторону доминирующего русского языка, не говоря уже о районах компактного проживания чувашей за пределами республики. ЮНЕСКО относит чувашский к числу языков, находящихся под угрозой исчезновения (definitely endangered).
Чувашский является одним из двух государственных языков Чувашской республики. На бумаге это гарантирует ему равноправие с русским в статусе языков делопроизводства, образования, СМИ и так далее. На деле же использование чувашского за пределами семьи — в публичном пространстве — сильно ограничено. Как язык обучения чувашский используется только в моноэтничных деревнях и только в начальной школе. Большинство школьников в Чувашии изучают чувашский исключительно как предмет школьной программы (ранее обязательный, а с 2018 года, когда вступил в силу федеральный закон «О родных языках», — факультативный).
Чувашский язык в тюркской семье
Во многих своих проявлениях чувашский — это типичный тюркский язык, и тем интереснее взглянуть на черты, отличающие его от родственников. На фонетическом уровне самые известные особенности такого рода — ротацизм и ламбдаизм. Ротацизм — это появление в чувашском звука [р] в соответствии с [з] в общем предке всех остальных тюркских языков. Скажем, чувашское числительное «восемь» имеет вид саккăр, а его соответствия в других тюркских восходят к прототипу секиз. Ламбдаизм — это появление в чувашском звука [л] на месте предкового [ш] в остальных тюркских языках. К примеру, слово «зима» во всех языках тюркской семьи восходит к одной праязыковой форме, но в языках общетюркской ветви это къыш (c возможными вариациями), а в чувашском — хĕл.
В чувашской именной морфологии бросается в глаза использование показателя множественного числа -сем, который развился из послелога со значением «каждый». Другие тюркские языки используют в этой функции аффикс -лар, но чувашскому он вовсе не известен. Показатель множественного числа — и это уже неуникальная особенность на фоне родственных языков — может употребляться и для выражения так называемой ассоциативной множественности. Если в одной словоформе мы хотим сослаться на человека по имени Атнер и его близких, достаточно прибавить -сем к имени: Атнерсем — «Атнер и его семья/близкие».
Тюркские языки различают дательный и винительный падежи, но в чувашском эти показатели совпали. Например, в предложении Эпĕ ку çырлана ачана патăм («Я дал эту ягоду ребенку») одним и тем же показателем -на обозначается и объект действия (çырла — «ягода»), и его адресат (ача — «ребенок»).
Яркая особенность спряжения чувашского глагола состоит в том, что прохибитив (запретительная форма) образуется при помощи предшествующей глаголу частицы ан: ан тыт! («не держи!»). Другие тюркские языки используют аффикс -ма, как в татарском тотма! («не держи!»). Долгое время считалось, что чувашский язык заменил тюркский запретительный аффикс на частицу, заимствованную из финно-угорских языков, но это маловероятно. По-видимому, в чувашском сохраняется древняя модель образования прохибитива, утерянная в других тюркских языках.
Когда речь идет о владении некоторым объектом, тюркские языки маркируют обладаемое так называемыми аффиксами принадлежности 1-го, 2-го или 3-го лица. В чувашском сфера использования этих аффиксов в 1-м и 2-м лице сильно ограничена. Там, где другие тюрки скажут атың («твой конь», букв. «конь-твой»), чуваши чаще всего воспользуются аналитической конструкцией по типу индоевропейской: санăн ут («твой конь»).
Наконец, чувашский чаще, чем языки общетюркской ветви, использует послелоги вместо аффиксов — это видно при сравнении чувашского ман пата кил! («приходи ко мне!») и турецкого bana gel! с тем же значением. В турецком примере bana — форма местоимения «я» в дательном падеже; в чувашском использована местоименная основа в сочетании с послелогом пата («к»).
Чувашская лексика в значительной части восходит к пратюркскому состоянию, однако расхождение семантики в сочетании с фонетическими расхождениями порой мешает распознать слова чувашского и других тюркских языков как родственные. Между тем исторически к одним и тем же основам восходят, например, чувашское çăвар («рот») и татарское йөз («лицо»); чувашское шурă («белый») и татарское сары («желтый»); чувашское шăл («зуб») и татарское шеш («вертел»); чувашское çулçă («лист») и татарское яшелчә («овощи, зелень»).
Диалекты: верх, низ и село Малое Карачкино
В традиционной классификации выделяются два основных диалекта чувашского языка: верховой (вирьял) в северо-западной четверти Чувашии и низовой (анатри) на юго-востоке республики. Низовыми являются и большинство говоров за пределами Чувашии. Кроме того, нередко в отдельный средненизовой (анат енчи) диалект группируются говоры северо-востока Чувашии.
Наконец, чрезвычайно своеобразное наречие остаточно сохраняется в говоре всего одного села Малое Карачкино на крайнем северо-западе Чувашии, у границы с Горномарийским районом республики Марий Эл. Одно и то же слово со значением «дерево» в большинстве чувашских говоров имеет облик йывăç, а в малокарачкинском наречии — йӳç. Слово «близкий» (по-чувашски çывăх) в этом селе произносят как çук. Чувашские личные местоимения эпир («мы») и эсир («вы») представлены здесь в виде пэр и сэр.
С начала истории изучения малокарачкинского наречия считалось, что его своеобразие обусловлено только смешением с соседними марийскими говорами. Однако исследования последнего времени показали, что, по-видимому, речь идет об особом реликтовом варианте чувашского языка, который раньше всех отделился от общего диалектного древа.Различия между прочими чувашскими говорами в целом незначительны, и их носители поймут друг друга без особых трудностей.
Волго-Камский языковой союз: между тюрками и финно-уграми
В течение столетий чуваши поддерживали теснейшие связи с соседями по Поволжью. В историческое время для региона была обычна ситуация многоязычия, когда люди в той или иной степени владели по крайней мере двумя-тремя языками. В 1852 году писатель Спиридон Михайлов-Яндуш задокументировал такой любопытный образец чувашской «народной социолингвистики»: «Благоразумнейшие из чуваш насчитывают в мире 77 языков, в числе сих 77 почитают главными 6: татарский, чувашский, черемисский, мордовский, калмыцкий и русский. Прочие же языки считают либо отдаленными, либо не стоящими внимания».
Чувашский занимает центральное положение в так называемом Волго-Камском языковом союзе. Этот термин обозначает феномен долговременных интенсивных контактов и вследствие этого вторичного сближения между языками Среднего Поволжья: финно-угорскими (марийскими, пермскими, мордовскими) и тюркскими (помимо чувашского, это поволжско-кыпчакские — татарский и башкирский). В тюркских языках Поволжья присутствует финно-угорский субстрат; в случае чувашского речь идет прежде всего о древнемарийском субстрате, хотя в целом его вклад в формирование современного чувашского языка достаточно ограничен. В то же время чувашский, будучи некогда языком престижа, оказал огромное влияние на соседние финно-угорские языки. Особенно сильно это влияние ощущается в марийских, несколько меньше — в удмуртском, еще меньше — в коми и мордовских.
Взаимовлияние языков Волго-Камья проявляется на всех структурных уровнях. Одна из характерных черт чувашского консонантизма — отсутствие фонологического противопоставления между глухими и звонкими шумными согласными. Есть только позиционные варианты: звонкие (вернее, полузвонкие) в позиции между гласными или после сонанта перед гласным и глухие во всех прочих позициях. Например, в слове хурчăка («ястреб») начальный [х] произносится глухо, а [ч] и [к] озвончаются. По-видимому, эта особенность возникла в чувашском именно под влиянием древнемарийского субстрата.
Как и во многих других языках и диалектах Волго-Камского региона, гласные в чувашском подлежат гармонии. В слове чаще всего представлены гласные либо только заднего ряда (хăнтăр — «бобр», Шупашкарта — «в Чебоксарах»), либо только переднего (кĕпе — «рубашка», Чĕмпĕрте — «в Ульяновске»). В пределах языкового союза находит параллели и важная для чувашского языка оппозиция гласных полного образования и редуцированных (кратких) гласных; в частности, этим противопоставлением определяются правила ударения. В стандартном чувашском ударение падает на последний слог (арсла́н — «лев», пултăра́н — «борщевик»), но смещается влево, если в последних слогах есть краткие гласные (ти́мĕр — «железо», а́вăнчăк — «изогнутый»), а в словах, содержащих только краткие гласные, ударение падает на первый слог (кĕ́рĕк — «шуба», вĕ́ршĕн — «стриж»).
Заимствованная лексика чувашского языка отражает его положение на северо-западном фронтире тюркского мира, у ворот мира финно-угорского. Предки чувашей обосновались в лесах умеренной зоны после столетий, проведенных в более южных широтах; они были вынуждены адаптироваться к новым природным условиям и обращаться к опыту северных соседей — финно-угров. Поэтому наибольшее количество субстратных заимствований наблюдается в лексике, связанной с природным окружением и ведением хозяйства в этом окружении. Марийское происхождение имеют чувашские названия некоторых насекомых (кăткă — «муравей», шĕкĕ — «жук-короед»), а также приспособления для жизни в холодном климате (йĕлтĕр — «лыжи»). Заимствования, связанные с природой, проникали в чувашский и из пермских языков (пăши — «лось», кĕтмел — «брусника», лăс — «хвоя»).
Если не учитывать недавнее русское влияние, больше всего в чувашском заимствований из татарского языка: пит («лицо»), чечек («цветок»), йысна («зять»). Татарские слова проникали в чувашский в основном в период Золотой Орды и Казанского ханства, но этот лексический поток оставался ощутимым и в более позднее время.
Письменность: от чумы до контрреволюционной пропаганды
Первые памятники письменности на близкородственных чувашскому языку булгарских диалектах датируются второй половиной I тысячелетия нашей эры. Непосредственный предок чувашского языка — волжско-булгарский — письменно зафиксирован в надгробных надписях, выполненных арабской графикой. Эти надписи создавались в конце XIII–XIV веке, уже после падения Волжской Булгарии, но в них отражен булгарский язык, который существовал на этих землях и в домонгольское время. Традиция булгарских эпитафий просуществовала всего около восьмидесяти лет. Предполагается, что конец ей положила печально известная пандемия чумы в середине XIV века. Сообщество образованных носителей письменной традиции концентрировалось в городах и было, по-видимому, уничтожено чумой.
В русских источниках отдельные чувашские слова стали попадаться в XVI–XVII веках, во времена колонизации Среднего Поволжья. Например, при описании военных походов упоминаются Ирыхов остров и Ирыхова заводь на Волге недалеко от Казани. В этом слове безошибочно распознается йĕрĕх — дух, согласно чувашским мифологическим представлениям, населяющий сокровенные места.
В XVIII веке чувашская письменность частично пользовалась латинской графикой. Именно на ней был записан первый словарик чувашского языка, опубликованный в 1728 году шведским офицером Филиппом Иоганном Таббертом фон Страленбергом, а также первый перевод молитвы «Отче наш». Кроме того, с середины XVIII века и вплоть до последней четверти XIX века существовала «старочувашская» письменность, основанная на кириллической графике и фонетическом принципе орфографии.
В 1870-х годах новую чувашскую письменность разработал миссионер Иван Яковлев. Основанная на фонологическом принципе, она оказалась значительно экономнее и удобнее предыдущих систем. Прежде всего, это касается способов записи глухих и полузвонких вариантов шумных согласных — раньше эти варианты записывались теми же буквами, которыми обозначаются глухие и звонкие согласные в русском языке. Яковлев обоснованно решил не вводить в алфавит ненужные буквы для звонких, ведь можно всегда использовать буквы для глухих, а случаи озвончения будут ясны из контекста.
Яковлевский алфавит заслужил общее признание и был положен в основу дальнейшей традиции чувашской письменности. Поначалу заложенный в нем фонологический принцип соблюдался неукоснительно. Когда в чувашский через русское посредство проникали новые интернационализмы, их фонетика адаптировалась к фонетике исконных слов, а запись следовала установленным правилам орфографии. Например, в одном из орфографических словарей раннесоветского времени слово «психология» было рекомендовано записывать как пçиххолоки, «эмиграция» — емикратси, «анархизм» — анарххисăм.
В 1930-е годы с этой практикой было покончено, и русские заимствования стали внедрять в чувашский без адаптации. Доходило до трагических казусов: так, в обвинительном заключении чувашского лингвиста Тимофея Матвеева, приговоренного в 1936 году к десяти годам лагерей за «контрреволюционную деятельность», содержалось обвинение в пропаганде «принципа малограмотного произношения в чувашском языке заимствованных иноязычных слов» (иными словами, принципа адаптации заимствований к чувашской фонетике и, следовательно, орфографии).
Современный чувашский алфавит содержит 37 букв: все буквы русского алфавита и четыре особые буквы — ă, ĕ, ӳ и ç. Одиннадцать букв используются только в русских заимствованиях. Единой орфографии не существует, поскольку русизмы яковлевской орфографии не подчиняются — их следует читать в соответствии с русской орфографией. Таким образом, если иностранец решит выучить чувашский, не зная русского, он не сможет правильно прочесть, например, чувашское слово атака («атака»), ведь по стандартным правилам чувашской орфографии [т] и [к] в этом контексте должны озвончаться. Как отмечают социолингвисты, такое положение дел в чувашской орфографии стало результатом осознанной языковой политики советского времени, целью которой было закрепление за чувашским языком подчиненного статуса.
Термины родства: семь деверей и принцесса
В чувашской терминологии родства сохраняются осколки старой социально-родовой организации со сложными внутренними связями. Эта терминология основана, во-первых, на строгом лексическом противопоставлении старших родственников младшим. Например, «мой младший брат» — шăллăм, а «мой старший брат» — пичче (при этом термином для старшего брата обозначаются и братья отца). Также различие между старшими и младшими родственниками выражается грамматически: если речь идет о младшем родственнике некоторого третьего лица, то основа присоединяет обычный показатель принадлежности -ĕ/-и (шăллĕ — «его младший брат»), а старшие родственники в таком контексте часто кодируются особым аффиксом -ăшĕ/-ĕшĕ (пиччĕшĕ — «его старший брат»).
Во-вторых, лексически различаются родственники по отцовской и материнской линии. Например, «моя бабушка по отцу» — это асанне (сложение слов аслă — «старшая» и анне — «мать»). А «моя бабушка по матери» — это кукамай, исторически обращение к матери (ама) брата матери (кукка). В-третьих, как видно из последних примеров, чувашский язык может использовать разные основы в зависимости от того, чей родственник имеется в виду: мой, твой или третьего лица. Например, «моя мать» — анне, «его мать» — амăшĕ, «мой отец» — атте, «его отец» — ашшĕ.
Некоторые фрагменты системы родства, бытовавшей в традиционном чувашском обществе, демонстрируют удивительную детализацию. В начале XX века лингвист Николай Ашмарин задокументировал в одном из чувашских селений целый список обозначений для каждого из младших братьев мужа. Первый из них по старшинству носил название ывăлсем (форма множественного числа от ывăл — «сын; деверь, младший брат мужа»), второй — чипер ывăл (букв. «пригожий деверь»), далее следовали вăталăх ывăл («средний деверь»), сарă ывăл («желтый деверь», возможно, в значении «русоволосый» или «красивый»), хура ывăл («черный деверь»), шурă ывăл («белый деверь») и, наконец, кĕçĕн ывăл («младший деверь»).
Нередко в чувашских терминах родства отражены причудливые семантические переходы. Так, соответствие чувашского шăллăм («мой младший брат») в других тюркских языках имеет значение «младшая сестра», а чувашская «младшая сестра» (йăмăк), по-видимому, соответствует общетюркскому «младшему брату». «Старший брат» (пичче) — заимствование из кыпчакских языков, где похожее слово имеет значение «принцесса». В этом случае наблюдается не только гендерное несоответствие, но и семантическая «утилизация» иноязычного титула для наименования старшего родственника.
Чувашская поэзия: народная лирика и футуризм
Первые дошедшие до нас произведения оригинальной чувашской литературы принадлежат к одическому жанру и датируются серединой XVIII века, а непрерывная литературная традиция возникает на столетие позже. В конце XIX — начале XX века (период, который называют иногда «чувашским ренессансом») увидели свет основополагающие произведения чувашской литературы. Шедевр этого периода — трагическая поэма «Нарспи», которую в 1908 году опубликовал 17-летний уроженец Уфимской губернии Константин Иванов. Поэма повествует о чувашской девушке Нарспи, неспособной управлять собственной судьбой в традиционном чувашском обществе. Поэтика «Нарспи», с одной стороны, наследует традициям чувашской народной лирики, а с другой — вполне укладывается в русло современной ей модернистской литературы.
Следующая крупнейшая фигура в чувашской поэзии — Сеспель Мишши, в творчестве которого соединились техники и мотивы футуризма и экспрессионизма. Его поэзия отражает религиозную веру в коммунизм, который Сеспель отождествлял с идеями национального освобождения, и глубокое разочарование коммунистической реальностью. Стихи Сеспеля бывают похожи на апокалиптические видения — отчасти это отпечаток картин массового голода в Поволжье и Украине, свидетелем которых был поэт.
Двойственное положение чувашского языка
С одной стороны, современный чувашский язык — это язык, которым владеют сотни тысяч людей, язык, звучащий пусть и ограниченно, но на радио и телевидении и имеющий статус государственного в целом субъекте РФ. С другой стороны, законодательный статус чувашского языка имеет слабое отношение к его реальному положению в обществе. Язык преподается в школах, но в совершенно недостаточном объеме; к тому же этот процесс во многом обессмысливает преподавание почти исключительно на русском языке.
Представленность чувашского языка в общественном пространстве практически ограничивается символическим уровнем. Чувашский — это язык праздников национальной культуры и формальных приветствий в официальных речах (с последующим переключением на русский). Это также язык семейного общения; однако в неблагоприятном лингвистическом ландшафте Чувашии многие семьи уже предпочитают не обучать детей чувашскому. До недавнего времени можно было говорить о том, что он хорошо сохраняется хотя бы в сельской местности, но сейчас и это едва ли верно. В условиях стремительного языкового сдвига был бы необходим комплекс разносторонних мер по ревитализации чувашского языка, которые подразумевают серьезные усилия со стороны и государства, и общества.
